Намаявшийся Ваня прямо в одежде уснул на старом продавленном диване. Для тепла его еще укрыли разномастным тряпьем, которое отыскалось в доме, куском плотной портьеры и чьей-то довольно новой телогрейкой, лишь слегка перепачканной известкой. Мальчик спал неспокойно - вздрагивал, ворочался, тяжело вздыхал... А еще он время от времени покашливал, и это, конечно, беспокоило Ольгу. Какой-то нехороший у него был кашель - сухой, отрывистый...

Впрочем, главной заботой, ее непреходящей головной болью, разламывающей виски, оставалась жуткая картина боя, разыгравшегося прямо у нее на глазах. И оглушительная пальба, и страшный черный человек с трясущимся от выстрелов автоматом, и широко раскинувший руки Валера Филатов, медленно опрокидывающийся на спину, и, конечно, Саша - неподвижно лежащий ничком на ковре из рассыпавшихся роз...

Все это неизгладимым кошмаром навсегда запечатлелось в ее памяти. И Оля понимала - как бы она ни старалась, как бы ни успокаивала себя, ей уже никогда не удастся забыть тот опустошающий душу ужас, который она пережила, когда впивалась взглядом в застывшую фигуру мужа на асфальте, гадая при этом - жив ли он или же с этой секунды она стала вдовой.

Обхватив себя руками за плечи, Оля мерила шагами тесную комнатку. Ее бил озноб - не от сквозняков, гулявших по даче, а от чудовищного нервного напряжения, никак не оставлявшего ее. "Что дальше?" - вот вопрос, на который она лихорадочно искала ответ. Как им жить дальше? Сделать вид, что все страхи позади, жить, как прежде, и каждый день ждать следующего покушения, изводя себя одной-единственной мыслью - а вдруг на этот раз оно окажется успешным? Провожать Сашу утром, целовать его и думать при этом - а вернется ли он вечером домой, не прощальный ли это поцелуй? Вздрагивать от каждого телефонного звонка, опасаться любого встречного незнакомца? Боже, да разве о такой жизни она мечтала?! Да и можно ли назвать это жизнью?!